Глава 6

Я вернулся в Бостон ранним утром. Улицы города были серыми и пустыми, как будто сами дома спали, оставляя меня наедине с моими мыслями. Чемодан с записями Джонатана стоял в прихожей, и я ещё не решался открыть его снова.

Первый день прошёл в рутине: я занимался преподаванием, проверял бумаги, отвечал на письма. Но в тишине кабинета, среди привычных предметов, моё сознание снова и снова возвращалось к дому Джонатана. К его крику, к холодным глазам, к словам о том, что я теперь для него — никто.

Я пытался рационализировать: всё логично. Джонатан видел мир иначе, его разум исследовал границы восприятия, и его раздражение, возможно, было результатом усталости или внутреннего конфликта. Но объяснение не приносило облегчения.

Я вспомнил Марианну, её быстрый бег за мной, её благодарность и лёгкий поцелуй на щеке. Это было странное чувство — сочетание тепла и печали, напоминание о том, что даже в хаосе есть кто-то, кто заботится и понимает.

Я сел за стол и наконец открыл одну из тетрадей. Страницы Джонатана встречали меня всё той же непостижимой смесью символов и слов, которые не принадлежали миру, который я знал. Я пытался искать закономерности, логические структуры, рациональные объяснения. И находил… лишь новые вопросы.

С каждой страницей ощущение тревоги усиливалось. Но я понимал, что только через изучение этих записей можно понять, что происходит с Джонатаном.

Я достал карандаш и начал делать заметки, пытаясь упорядочить хаос. И в этот момент впервые почувствовал, что не могу отойти полностью, что часть меня всё ещё там, в доме Джонатана, среди теней холмов, крика и странных знаков.

Я понимал: это только начало пути. Путь, на котором придётся столкнуться не только с необъяснимым, но и с самой природой дружбы, доверия и страха.

И чем дальше я погружался в записи, тем яснее становилось: ничто из этого не будет прежним.

Я просидел за столом весь день, с утра до вечера, перебирая тетради Джонатана. Сначала пытался искать закономерности, логические связи, что-то, что можно понять с точки зрения науки и разума.

Но чем дальше я продвигался, тем яснее становилось: эти записи не принадлежат нашему миру.

На страницах появлялись символы, которых невозможно было повторить в реальности. Геометрия, которая не могла существовать в трёх измерениях, линии, которые изгибались и сворачивались сами по себе. И между ними — описания явлений, которые я не мог ни объяснить, ни поверить в их возможность:

 • звук, который растягивает время;

 • тени, что движутся вопреки свету;

 • пространства, которые существуют только когда их никто не видит.

Я пытался найти рациональное объяснение. Может, это бред, болезнь ума, шифр? Но тогда почему записи были такими детальными, последовательными, как будто кто-то фиксирует опыт в реальном времени?

И потом я наткнулся на одну запись, которая заставила меня застыть.

Слова были простыми, но ужасными в своей сути:

«Они внутри. Не тела, а мысли. Я вижу их в каждом отражении, слышу в каждом шорохе. Они ждут, пока я сомкну глаза, и тянутся через меня к миру.»

Я почувствовал, как дыхание перехватывает, сердце бьётся быстрее, а в груди сжимается ледяная хватка.

— Нет… — прошептал я, глядя на строку снова и снова. — Это невозможно…

Но строки продолжали открываться. Там были рисунки, которые изображали нечто, что нельзя назвать существом, и схемы, как оно распространяется, проникает, влияет. В голове крутились мысли: если Джонатан видел это, значит, оно реально, хотя это невозможно.

Я откинул голову назад, попытался сделать вдох, но ощущение тревоги усилилось, словно воздух вокруг стягивался, сжимался, и комната стала тесной. Казалось, что из тени за столом кто-то наблюдает.

Я понял одно: то, что видит Джонатан — это не просто болезнь, не просто фантазия. Это что-то постороннее, чуждое нашему миру, и оно ждёт, пока мы осознаем его существование.

Я собрал бумаги в охапку, сердце колотилось. Я пытался дышать ровно, но страх был не мысленный — он был физическим, пронизывающим каждую клетку.

И в этот момент я впервые понял: даже если я закрою тетради и уйду из Бостона, это знание останется со мной, и оно изменит всё.

Вечером, когда я пытался прийти в себя после ужаса, вызванного записями Джонатана, кто-то постучал в дверь.

Я открыл — и увидел Марианну. Её лицо было бледным, глаза широко раскрыты, и в них читалась паника и отчаяние.

— Эдвард… — сказала она, голос дрожал. — Я… я не знала, куда идти. Я не знала, кому говорить. Ты… ты единственный, кто может меня понять.

Я пригласил её войти. Она села в прихожей, руки сжаты в кулаки.

— После твоего отъезда… — начала она, и я заметил, как в её голосе звучит боль, — Джонатан… он изменился. Я… я не знаю, что произошло. Он стал… другим. Грубым. Жестоким.

Я почувствовал, как сердце сжалось.

— Грубым? Жестоким? — переспросил я, стараясь не показывать паники.

— Да, — сказала она, голос почти шепотом. — Он поднял на меня руку. Эдвард… я никогда не думала, что это возможно. Я не знаю, куда идти, и кому кроме тебя я могу доверять.

Я замолчал. Слова звучали как удар молота: Джонатан, наш друг, мой брат по духу, стал угрозой для неё.

— Марианна, — сказал я, решительно, — мы должны действовать. Я вернусь с тобой туда, и мы разберёмся. Но сначала… нам нужно понять, что именно происходит с ним.