Глава 5

На следующее утро мы сели за стол в доме Джонатана, окружённые его бумагами и тетрадями. Его записи были беспорядочными, местами аккуратными, иногда почти нечитаемыми — как будто кто-то писал на грани сознания и безумия.

Марианна сидела рядом, помогая систематизировать бумаги. Я замечал, как её руки легко находили нужные листы, как она тихо комментировала то, что казалось логичным, и всё же — её взгляд постоянно возвращался к Джонатану, даже когда его там не было.

Между нами возникло нечто, что трудно назвать словами.

Не романтика. Не дружба. Не желание.

Скорее — сильная привязанность, понимание того, что мы оказались втянуты в один поток событий, который не оставит нас прежними. И мне это страшно нравилось.

— Эдвард, — сказала она вдруг, слегка наклонившись ко мне, — ты действительно собираешься уехать сегодня?

Я оторвался от бумаги.

— Да, — ответил я спокойно, стараясь скрыть напряжение. — Я не могу оставаться здесь слишком долго. У меня дела в Бостоне, работа.

— Ты оставишь меня с этим всем? — спросила она тихо, почти шепотом. — С ним, с этими… записями?

Я чувствовал, как сердце сжимается, но пытался быть рациональным:

— Марианна, мне нужно вернуться. Я не могу всё это игнорировать, но я тоже должен жить.

Её губы слегка дрогнули, глаза — полны настойчивости. Я видел, что её желание удержать меня — не каприз, а страх и забота одновременно.

И в этот момент между нами возникло что-то, что я не решился назвать. Привязанность, смешанная с тревогой. Но пока мы молчали, комната наполнилась тишиной, нарушаемой лишь шуршанием бумаг.

Я открыл одну из тетрадей Джонатана и сразу понял, что она отличается от остальных. Страницы были исписаны маленьким, неуверенным почерком, сплошными цепочками знаков, слов и символов, которые, казалось, не принадлежали ни одному языку.

— Что это…? — прошептал я.

— Он… говорил, что пытается описать то, что видит, — ответила Марианна. — Но я никогда не могла понять.

Я листал страницы, и с каждой новой записью ощущение тревоги усиливалось. Там были геометрические формы, которых невозможно было увидеть в нашем мире, описания явлений, которые не поддавались объяснению, и слова, которые казались бредом — но систематическим бредом.

— Он сошёл с ума, — выдавил я, чувствуя, как кровь стынет в жилах. — Или пытается описать что-то, чего не должно существовать.

Марианна посмотрела на меня, и в её глазах я увидел страх, но не страх за себя — страх за него.

— Ты не понимаешь, — сказала она тихо. — Это не просто безумие. Он видит что-то… что-то, что мы не можем понять.

И тут случилось то, чего я ожидал меньше всего.

— И что ты предлагаешь?! — сорвалось у меня, и слова прозвучали резче, чем я хотел. — Что мы должны с этим делать?

Марианна ничего не ответила, лишь смотрела на меня с болью в глазах.

Мы посмотрели друг на друга. Между нами возникла тишина, но тишина была тяжелой — как будто сама комната давила на нас обоих.

— Марианна, — сказал я наконец, сдерживая гнев, — я не оставлю Джонатана, но я не могу жить здесь… Я не могу позволить себе раствориться в этом.

Она отвернулась, стиснув губы, и я понял: мы оба боимся потерять друг друга, но страхи разные — мой связан с логикой и жизнью в Бостоне, её — с заботой о Джонатане.

Мы закончили день в молчании, но каждое слово, каждый взгляд, каждая пауза говорили о том, что между нами что-то начало зарождаться, что нельзя назвать именем, и что в то же время оно мешает нам быть спокойными.

И записи Джонатана продолжали лежать перед нами, страшные, чужие, непостижимые, словно напоминание, что даже логика и привязанность не способны удержать реальность в привычных рамках.

Я стоял в прихожей, собрав чемодан, и слушал тишину дома. Марианна молчала, сидя на диване, и время от времени бросала на меня тревожные взгляды. Джонатан сидел за столом, перелистывая свои записи, и казалось, что мир вокруг него остаётся привычным, хотя я уже видел, как многое в нём изменилось.

— Я собираюсь уезжать, — сказал я, стараясь звучать спокойно. — Нужно вернуться в Бостон, доделать дела, привести мысли в порядок.

Джонатан не поднял глаз. Он не сказал ни слова, и эта молчаливая непоколебимость выводила меня из себя.

— Эдвард… — наконец произнёс он тихо, — ты снова уходишь, как всегда.

Я нахмурился. — Я не могу остаться здесь навсегда. Я должен… — и вдруг, почти вслух, добавил, не задумываясь: — В психиатрической больнице у меня есть знакомый, который может помочь с тем, что ты видишь.

Джонатан резко поднял голову. Его глаза вспыхнули гневом и непониманием одновременно.

— Ты что сказал? — его голос был тихим, но пронзительным. — Знакомый? В больнице?

Я замялся, почувствовав, как слова вырываются из меня сами, без осознания последствий.

— Да… там есть человек, который может… — начал я оправдываться. — Он понимает, видит странное…

— Ты хочешь сказать, что я сумасшедший? — перебил он, и в его голосе прозвучала боль, которую я никогда не слышал прежде. — Ты ставишь меня на одну доску с больными людьми?!

Марианна вздрогнула, а я понял, что ссора перерастает в нечто большее.

— Джонатан, — сказал я, стараясь удерживать спокойствие, — я не так хотел. Я просто думал о том, как тебе помочь…