Глава 4

Мы начали на рассвете. Это было не обговорено — просто оказалось естественным. В доме ещё сохранялось тепло ночи, а за окнами туман лежал низко, скрывая холмы, словно намеренно откладывая их появление.

Марианна собрала немного вещей — не как для долгого пути, а как человек, не знающий, сколько времени ему придётся идти. Я наблюдал за ней и впервые поймал себя на мысли, что за всё время нашего знакомства ни разу не видел её растерянной. Усталой — да. Напряжённой — безусловно. Но не растерянной.

Это вызывало во мне уважение… и нечто большее, что я пока не решался назвать.

Мы шли туда, где, по её словам, Джонатан бывал всё чаще в последние недели: к холмам, за которыми начинались земли, редко посещаемые и ещё реже описываемые точно. Карты здесь теряли уверенность, линии становились приблизительными, а расстояния — условными.

— Он говорил, что там легче думать, — сказала Марианна. — Будто мысли не упираются в края.

Я не ответил. Слова показались мне не метафорой, а наблюдением.

Чем дальше мы уходили от дороги, тем заметнее менялось само ощущение пространства. Лес не становился гуще — напротив, между деревьями оставалось достаточно света. Но этот свет был странным: он не падал, а словно задерживался, не решаясь коснуться земли.

Я заметил, что мы оба говорим тише, хотя причин для этого не было.

— Вы тоже чувствуете? — спросила Марианна, не глядя на меня.

— Да, — ответил я после паузы. — И мне это не нравится.

Она кивнула. Наши взгляды встретились, и в этот момент между нами возникло то молчаливое согласие, которое появляется лишь тогда, когда два человека оказываются по одну сторону от неизвестного.

Мы нашли первые следы ближе к полудню.

Не отпечатки ног — их здесь было бы легко объяснить. Мы нашли знаки, оставленные не для того, чтобы указать путь, а будто для того, чтобы удержать мысль: мелкие камни, выложенные в странном, но повторяющемся порядке; обрывки бумаги с геометрическими набросками, не похожими ни на архитектурные чертежи, ни на абстрактные рисунки.

Я узнал почерк Джонатана.

И почувствовал, как по спине проходит холод.

— Он был здесь, — сказала Марианна. — И он не боялся.

Это пугало сильнее всего.

Чем дальше мы шли, тем отчётливее становилось ощущение присутствия — не наблюдения, не слежки, а внимания, направленного не на нас лично, а на сам процесс поиска. Как будто мы нарушали не запрет, а равновесие.

В какой-то момент мне показалось, что я слышу голос. Не слова — интонацию. Я остановился, но Марианна уже стояла рядом.

— Не отвечайте, — сказала она тихо. — Он говорил, что отклик — это всегда ошибка.

— Кто говорил?

Она посмотрела на меня, и в её взгляде мелькнуло сомнение — не во мне, а в том, стоит ли произносить услышанное вслух.

— Джонатан, — ответила она наконец.

Мы нашли его на склоне, где лес резко обрывался, уступая место каменистой площадке. Он сидел на земле, опираясь спиной о валун, и смотрел перед собой, словно ожидал нас — или не нас.

Он был жив.

Это осознание пришло первым и принесло краткое, почти болезненное облегчение.

— Джонатан, — позвал я.

Он медленно повернул голову. Его взгляд был ясным — слишком ясным. В нём не было ни растерянности, ни страха. Лишь сосредоточенность, доведённая до предела.

— Ты всё-таки пришёл, — сказал он спокойно. — Я надеялся.

Марианна бросилась к нему, но он мягко остановил её жестом.

— Не сейчас, — произнёс он. — Дайте мне закончить мысль.

Я понял, что именно в этот момент граница была уже пройдена.

Мы вернулись к дому лишь к ночи. Джонатан шёл сам, уверенно, словно дорога была ему знакома лучше, чем нам. Он не объяснял, где был и что делал, и мы не спрашивали.

Но когда он, переступая порог, обернулся и посмотрел на нас, я почувствовал холод, куда более глубокий, чем прежде.

Потому что теперь я знал:

мы нашли Джонатана.

И всё же что-то осталось там, в холмах, — и оно знало, что его нашли.

Я помню, как сидел за столом в доме Джонатана после его возвращения. В комнате был полумрак, камин уже догорел, и лишь слабый свет лампы отражался на столе, где я расправил бумаги. Пальцы дрожали, хотя я старался не показывать этого.

Джонатан сел напротив меня. Он был жив, он вернулся, но… что-то изменилось. Сначала казалось, что всё логично: несколько дней наедине, прогулка по холмам, странные пути, вдохновение, идеи. Он объяснял это мне обстоятельствами, которые можно было бы записать в любой дневник исследователя:

— Я наблюдал за поведением ветра и света, — сказал он тихо. — За изменением формы камней, за тем, как лес реагирует на движение человека. Всё это — закономерности, которые не каждый видит. Я просто пошёл туда, где всё имеет смысл.

Я кивнул, стараясь слушать и одновременно понимать: это не суеверия, не мистика, а объяснение, которое звучало убедительно.

Но чем дольше он говорил, тем больше я ловил себя на том, что что-то в нём не совпадает с его словами. Его голос был ровным, но глаза — чужие. Он говорил о природе и логике, но каждое его слово, каждый взгляд казались как бы отделёнными от человека, которого я знал всю жизнь.