Глава 3

Вернувшись в Бостон, я почти сразу погрузился в привычный ритм жизни. Лекции, проверка работ, редкие вечера в обществе коллег — всё это быстро восстановило иллюзию порядка, столь необходимую человеку моего склада.

Город действовал успокаивающе. Его шум был предсказуем, улицы — прямолинейны, а события поддавались объяснению. Я поймал себя на том, что сознательно избегаю мыслей о Джонатане и его доме, словно опасался, что стоит мне задержаться на них дольше положенного — и спокойствие рассыплется.

Прошло около двух недель.

За это время я получил от Джонатана лишь одно короткое письмо, состоявшее из нескольких строк, не содержавших ни вопросов, ни рассуждений. Он писал, что у него всё в порядке и что сейчас ему трудно сосредоточиться на переписке. Почерк был узнаваем, но напряжён, будто рука двигалась с усилием.

Я счёл это временной рассеянностью.

Письмо от Марианны пришло неожиданно. Тем вечером я сидел возле камина и как всегда раздумывал о том, что хочу большего карьерного роста, семью. Но стук почтальона в мою дверь, изменил вечер. 

Конверт был без обратного адреса, но почерк на нём отличался аккуратностью и сдержанностью, не допускавшей поспешных выводов. Я помню, как долго держал его в руках, прежде чем вскрыть, испытывая то неловкое чувство, которое возникает, когда в твою жизнь вторгается то, что ты сам предпочёл оставить позади.

Она писала коротко, избегая лишних слов.

«Господин Хоул,

простите, что обращаюсь к вам напрямую. Я долго колебалась, но поняла, что больше не могу оставаться одна с происходящим.

Джонатан изменился сильнее, чем вы могли заметить во время вашего визита. Он стал подолгу исчезать из дома, возвращаясь в часы, когда дороги уже пусты. Иногда он говорит так, словно продолжает мысль, начатую не в разговоре со мной.

Последние дни он почти не спит. Он утверждает, что сны не заканчиваются, а продолжаются в бодрствовании.

Несколько дней назад он ушёл из дома и не вернулся. Его вещи на месте. Я не обратилась к властям, так как боюсь, что не смогу объяснить, что именно произошло.

Вы — единственный человек, к которому он когда-либо прислушивался.

Прошу вас, если можете, приезжайте.»

Я перечитал письмо несколько раз. В нём не было ни истерики, ни намёка на мистику. Именно это пугало больше всего.

тот вечер я не смог вернуться к работе. Слова Марианны ложились поверх моих собственных воспоминаний, придавая им новый, тревожный смысл. Те изменения, которые я прежде считал проявлением умиротворения, теперь виделись мне отступлением — словно Джонатан медленно сдавал позиции в споре, который вёл лишь сам с собой.

Я ответил немедленно, заверив её, что выезжаю при первой возможности. Однако, запечатывая письмо, я испытал то чувство, которое прежде знал лишь по редким случаям в жизни, — ощущение, что принятое решение уже запоздало.

Ночью мне приснился Джонатан. Он стоял на пороге моего дома, не прося о помощи и не пытаясь войти. Он лишь смотрел на меня так, словно я был тем, кто не узнал его вовремя.

Проснувшись, я понял, что больше не могу позволить себе забываться.

Я выехал из Бостона на рассвете, не дожидаясь официального ответа от Марианны. Сон, увиденный мной той ночью, не был страшным в привычном смысле, но оставил после себя ощущение, будто решение уже принято — не мной, а за меня.

Первые мили пути не предвещали трудностей. Погода стояла ясная, воздух был прохладен и неподвижен, а дорога — ровна и хорошо знакома. Я даже поймал себя на мысли, что чрезмерно поддался тревоге и что вскоре всё прояснится самым обыденным образом.

Это ощущение длилось недолго.

Уже за пределами города поезд задержался из-за неисправности, не представлявшей, по словам кондуктора, ничего серьёзного. Полчаса простоя растянулись на час, затем на два. Пассажиры начали роптать, но я ощущал не раздражение, а странную неловкость — словно сам факт моего движения вперёд требовал оправдания.

Когда мы наконец продолжили путь, небо затянуло тучами, и вскоре начался мелкий, вязкий дождь, превращавший пейзаж за окном в расплывчатое пятно.

На станции, где мне следовало пересесть, выяснилось, что следующий поезд отменён. Причина была указана неопределённо: «временные обстоятельства». Мне предложили ожидать до утра или искать иные способы добраться до нужного округа.

Я выбрал второе — и тут же пожалел об этом.

Дилижанс, на который я рассчитывал, оказался переполнен. Лошадь, запряжённая в него, хромала, а возница, узнав направление моего пути, заметно помрачнел и попытался отговорить меня от поездки, сославшись на размытые дороги и ненадёжные мосты.

— Не лучшее сейчас время, — сказал он, избегая моего взгляда. — Эти места не любят спешки.

Я списал его слова на суеверие и усталость.

Чем дальше я продвигался, тем больше мелких задержек возникало. Колесо требовало починки. Мост оказывался временно закрыт. Дорога, отмеченная на карте, неожиданно обрывалась, вынуждая делать крюк через незнакомые селения.

Ничто из этого не было по-настоящему необычным. И всё же совокупность препятствий создавала ощущение, будто я движусь против течения, которое не видно, но ощутимо сопротивляется каждому шагу.

Я начал ловить себя на мысли, что было бы проще повернуть назад. Эта мысль возникала слишком часто и слишком настойчиво, чтобы быть простой усталостью.