фрагмент для ознакомления

Я поступил в институт; и возможность стать самим собой проявилась теми мечтами, которые дают душе крылья и высоко поднимают её над облаками. Я любил, в одиночестве гуляя по лесу или перед сном с открытыми глазами лёжа в постели, окрылять себя яркими и дерзкими мечтами.  Когда никто не мешает, мечты и мысли обретают наивысшую свободу и превращаются в единственный источник мироощущений.  Исчезает всё грубое и примитивное, и чувство жизни похоже на гордую, могучую музыку, на первые лучи восходящего в небо солнца.

Я любил мечтать, и любил свои мечты, и любил себя самого. Хорошо, проснувшись утром, вдруг понять и почувствовать, что счастливее утра ещё никогда не было, и счастье это будет расти бесконечно. Моей радостью собственного существования я пользовался как единственным критерием при оценке предметов и явлений окружающего мира.  Только те явления в моих глазах имели право на существование, только те люди были для меня значительными и настоящими, которые усиливали эту радость или сами излучали её.

И я не ошибался, потому что все достоинства, если только они действительно чего-то стоят, сводятся к радости сознавать себя источником всего самого прекрасного, что можно назвать одним словом - молодость.

I

Было безоблачное утро, и солнце грело смело, откровенно, без боязни, что наградит теплом землю больше, чем она того заслуживает.

Начинался теплый, но не жаркий день, когда всё вокруг кажется созданным для того, чтобы отражать и впитывать лучи солнца;  когда на чем бы ни останавливался взгляд: то ли на асфальте под ногами, то ли на домах, деревьях, автомобилях – испытываешь блаженное, волнующее ощущение, как будто смотришь на солнце,  радуешься ему и превращаешься сам в часть солнечного блеска, во что-то легкое, небесное и лучезарное…

Солнце – мой самый лучший друг, хотя оно, быть может, об этом не знает…

А в аудитории, в том её месте, где за стеной пряталась тень, стоял представившийся деканом бледный человек, имевший тот бесцветно-сосредоточенный взгляд, который служит эпитафией людям, долго убивавших и давно уже убивших в себе самих себя.  Он выступал с длинной, назойливой речью, принадлежащей к одному из многочисленных средств, которые используются начальниками в целях самоутверждения, и при этом испытующе рассматривал новых студентов.   Его глаза выдавали усилие, которое он прилагал, чтоб угадать, какие неприятности может принести ему каждый новый студент.  Поэтому его глаза имели больше трусливое, чем угрожающее выражение.  Глаза, которые бывают у людей, не верящих в свою самостоятельность, изгнавших из себя чувство свободы и живущих только тем, за что они судорожно и цепко держатся.

Он посмотрел в мою сторону, и я почувствовал, что он ждет от меня смущения и покорности.  Некоторое время он продолжал строго смотреть в мои улыбающиеся глаза, пока не отвернулся, проявляя двойственное чувство страха: и отвести свои глаза в сторону, и продолжать по-прежнему смотреть в чужие.

Встреча с этим человеком не смутила меня: я находился в том приподнятом настроении, когда большой и светлый мир состоит из одних источников радости. И типично канцелярский вид этого человека напомнил персонажи из рассказов любимых писателей; и в душе воскресло чувство, с каким я читал Гоголя, Салтыкова-Щедрина, Чехова…

А за окном блестящие тополиные листья непринужденно играли солнечными зайчиками. И я думал о том, что хорошо, если рядом есть высокие тополя, а над ними – голубое небо, а на нём – мой самый лучший друг – солнце!

   После декана выступал парторг, который в деле торжественного и вдохновенного повторения слов и мыслей декана достиг высокого совершенства. Если декану собственное выступление служило шторой, за которой он прятался и сквозь которую старался подсмотреть внутреннюю жизнь каждого студента, то парторгу его речь представлялась в виде приятной обязанности, исполнение которой призвано убедить начальство в солидарности с ним  подчиненных.

Сопровождая громкую речь яростными взмахами нелепо изогнутых рук, он убежденно тряс головой, как будто хотел доказать, что высшее человеческое счастье основано на единомыслии с начальством. И тот, кто постигнет это, будет счастлив не меньше, чем в настоящую минуту счастлив он, парторг, восхищенно повторяющий фразы декана.

        Последним выступал куратор. Он славил институт. И, улыбаясь преданно и самозабвенно, без видимых на то оснований указывал открытой ладонью на стоявшего в тени декана. Куратор был похож на парторга: как и последний, он говорил восторженно и громко.  И дружелюбно глядя в глаза студентов, как бы приглашая их присоединиться к нему и разделить вместе с ним счастье упоительной лести, он улыбался так, как улыбаются люди, которые знают, что окружающие любуются ими, и которые бесплатно позволяют любоваться собой. И, позволяя это, чувствуют себя великодушными.  Наверно, он бы еще долго говорил, потому что был человеком, убежденным, что слушать его приятно.  Но вспомнив, что может показаться непочтительным, пользуясь средством самоутверждения дольше своего начальства, он неожиданно замолчал, и, поклонившись больше декану, чем аудитории, возвратился на своё место.

      Эта сцена, в течение которой три героя исполнили по очереди один и тот же монолог, не смутила меня.  Хотя в том будущем, мечты о котором делали меня лучше, для подобных образов место не предусматривалось.  Но я не обратил на это внимания; пусть не всё, что я вижу, похоже на сегодняшнее чистое небо, но я-то молод, я чист… А что мне ещё нужно?!