Птицы-курицы-сороки

Птицы-курицы-сороки

I

Рита весело топала по зимней улице. Вошла в проходной двор, чтобы сократить дорогу к офису. Навстречу из-под арки выбежал парень с собакой на поводке и остановился на миг остолбенело. Что-то знакомое? Показалось. Просто он тоже не смог оторвать от нее взгляда. Она гордо тряхнула головой, чтобы волосы рассыпались по плечам. Движение  получилось не величественным, а довольно смешным – словно ослик взбрыкнул. И парень это заметил.  В восторге от себя самой, она позабыла, что на голове шляпка, а из-под нее не видна вся роскошная шевелюра курчавых, не химических – от мамы-бабушки, волос. Цвета осенних листьев, венецианского золота - так их, кажется, назвала, эта, ах, Яна Леонидовна, Курица несчастная. Еще и альбом приносила, чтобы показать старинный портрет девушки, так похожей на Риту. Рассказывала о куртизанках, о быте венецианцев, отличном от обычаев народов других стран. Узкие, «лисьи», глаза Риты зелеными клинками разошлись к вискам, сверкнули зло, но тут же заискрились в тон волосам – неловкость прошла: подумаешь, какой-то парень, теперь уже какая-то, Курица, она снова почувствовала себя все мОгущей, всего добивающейся, все одолевающей …ну прямо королевной.

Оглядела двор, в который зашла таки умышленно, чтобы ее, красавицу, гордую и уверенную в себе, увидела Курица. Квартиры здесь клевые. И вот в таком престижном месте живет это чмо. Хорошо бы ее и отсюда выжить и купить квартиру себе. Как там она говаривала: «С аборигенами именно так и поступают», правда, добавляла – «к сожалению…». И вообще глупо  - лучшие квартиры в самом центре города и у каких-то старух никчемных. Это должно принадлежать молодым, сильным, напористым!

Олег узнал «венецианку». Он придержал поводок и внимательным взглядом художника оглядел ее. Что она делает в их дворе? И ему припомнилось, как неделю назад, придя домой, он нашел в темной квартире тетку.

- Ау, люди! Не слышу запаха божественной пищи!

На диване зашевелилось и возник тихий голос. «Не шуми… пожалуйста».

- Ты чего, тетка, захворала?

- Я оставила работу. Теперь придется поскромничать, пока я найду что-нибудь.

- Как - оставила, ты же обожала эту работу?

- Я слишком стара для этого коллектива. Я им не подхожу.

• Это кто же так решил? Не твоя ли длиннорукая?

Она тут же завелась и заворчала раздраженно.

- Прекрати, я ушла сама. И потом, почему - «длиннорукая», она так живописна. Помнишь, я говорила, что она очень похожа на венецианку из нашего каталога «Уфицци».

- Ну, эстетка, ты как сказала о диспропорции рук, так я и понял, что она за штучка. А потом с платьем – ничего себе невеста. Если б я узнал, что меня так околпачили, не знаю, что бы сотворил… А ты даже не сказала ей ничего, когда она матери хвалилась, как жениху солгала о цене платья.

- Ну и что, что солгала, видимо так ее воспитали, что мужей обманывать надо.

- Да она же его обокрала, еще замуж не выйдя. А теперь и тебя турнула?

- Прекрати, прошу тебя, немедленно прекрати! Мне невыносимо противно все это.

- Тетка-тетка, тебе родить надо было. У тебя воспитательные рефлексы не удовлетворены. Она тебе в лапы попалась ты и стала на ней упражняться. Вот она и отплатила...

-  Что ты мелешь! Таких рефлексов не бывает, да и вообще — это потребности могут быть не удовлетворены…

И помолчав, добавила растерянно: «Отплатила? Но я же ее не воспитывала, я просто помогала ей во всем, отвечала на все ее вопросы, показывала, как одну и ту же мысль по-разному можно подать…»

• Да уж, неконкретная у вас работенка.
• Что ты, великолепная работа, мы же соавторы. Иной пишущий такого наворотит, что мысль, часто великолепную, приходится буквально выискивать, рыться в завалах слов. Просто редактор - очень субъективная профессия, зависит от подготовки, эрудированности, умения аргументировать.
• Представляю, сколько ты ей всего наталдычила. Думаешь, ей приятно было столько не знать?

- Но зато она много знает теперь.

• Не сомневаюсь, и в том числе, как тебя подставить…
• Что значит – подставить? 

Тетка обалдело умолкла. «Господи, неужели это с ее подачи все?».

Ему так и не удалось тогда расшевелить Яну. Такой отчаянно израненной, уязвленной он за годы совместного проживания не видел ее никогда. Когда, случалось, он сам закипал от обид и собирался кому-то мстить, она умела так трактовать случившееся, что становилось смешно и не оставалось поводов для мщения. И вот теперь эта израненная, нахохлившаяся, как  ворона, старуха - его любимая тетка, которая была ему ближе родной матери? Он поймал себя на том, что в душе ревновал ее к той «замечательной венецианке», к рассказам тетки, как та красива, как естественна, как умеет отстоять свое мнение. Наконец закончатся эти восторги, легенды о мнимых достоинствах. Но Яна лишилась хорошего заработка, на который они неплохо питались, а теперь ему придется идти на подработки, вместо того, чтобы просто доучиваться в академии и в свое удовольствие рисовать.

Рита смотрела на пустой стол напротив, где прежде сидела Яна Леонидовна.

В душе теснилось и рвалось наружу ликование, хотелось запеть, заорать: состоялось так, как задумывалось, как желалось. И все. И теперь можно наплевать на бывших сотрудниц с их «слишком рано вы начали проявлять себя, детка, я на вас зла не держу, но в следующий раз попридержите коней». И на будущую свекровь (ух стерва!) внимания не обращать: квартира куплена, роспись завтра, эта Курица, наконец, убралась и ее ставка персональная - моя-я!  Должны дать, куда денутся. «Ах, подпишите мне заявление, ах, будьте добры, только немедленно». Тьфу, столько прожить на свете и так не уметь за себя постоять. Да, а сколько времени пришлось рот разевать и притворяться, что интересно слушать ее поучения, россказни. Один раз чуть не переборщила, она что-то заподозрила, но потом все же глотнула наживку. Лестью можно крепости разрушать, где-то читала, а не то, что убирать с дороги этих – курятник чертов. Конечно, пусть бы сидела, из нее еще можно было многое выудить, голова у нее напичкана оч-чень ничего себе, как начнет рассказывать, о чем угодно, заслушаешься! Но случайно Ирочка-кассирша проговорилась о разнице в зарплате. Довольно ощутимой разнице. С какой стати это старье должно получать больше нее, энергичной и настойчивой. С Люсьеной, другой редакторшей с хорошей ставкой, финт не прошел, сколько ее ошибок ни показывала главреду, та никак не реагировала. Пришлось сковыривать с теплого места Курицу. Конечно, Люсьена при ноге у главредши, скользкая, зараза, но с ней тоже все класс! – поцелуи, и угощения, и в итоге — «Ритулечка, сю-сю-сю». Хотя Курица могла все испортить той своей фразой: «Помилуйте, Люсенька, а кто мне ваши ляпы показывал, вы хоть это понимаете?».