Глава 6. Язык боли и трав

Дым в избе стоял густой и тяжёлый, словно клубился под самым потолком и никуда не хотел исчезать, лез в нос, в глаза. Уголёк в старом, закопчённом очаге потрескивал и шипел, когда Кира осторожно подкинула тонкую щепку — пламя на миг лизнуло стену, чёрная сажа побежала пятнами вверх, а по низкой потолочной балке медленно ползла ржаво-красная тень.

Люди сидели кругом, тесно — кто-то прямо на лавке, кто-то на полу, у стен, плечом к плечу, ноги в валенках, руки на коленях. Лица были серые, в морщинах, как вымазанные золой, глаза косились на Киру с насторожённым любопытством, будто ждали, когда она снова покажет чудо — или ошибётся.

— Так ты, значит, лечишь, — сказала Любава, широкая, с загрубевшими руками, голос у неё был низкий, чуть глухой, — и травы знаешь?

— Немного, — Кира ответила осторожно, взгляд спрятала в ладонях. — Где-то училась, где-то видела, у кого — уж и не вспомню.

— Где ж это видела? — усмехнулся кто-то из мужчин, сощурился. — В городе своём, где чудес много и никто не боится?

— Вдалеке, — проговорила Кира, подбирая слова, будто выбирала тропу по камням. — Там, где люди ведают, как кровь течёт, как соки по жилам ходят.

— Соки, — переспросил кто-то и фыркнул, — у нас тут не соки, а плоть да дух, всё просто.

— И всё же течёт, — осторожно вставила Кира, чувствуя, как слова сопротивляются. — Коли кровь уходит, человек слабеет, коли воды нет — сохнет.

— Воды нет? — старуха, седая, сутулая, с резким голосом, покачала головой. — Так вон колодец под окном, иди пей, не жадничай.

— Не та вода, — Кира чуть улыбнулась, взгляд стал мягче. — Не та, что в ведре. А та, что внутри человека.

Толпа заволновалась, кто-то фыркнул, кто-то покосился на неё как на диковину.

— Что ты плетёшь, девка, — скривилась Любава. — Внутри у человека кишки да сердце, какая ещё вода…

— Ну вот, — кивнула Кира, голос стал спокойным, ровным, — сердце в теле качает, чтобы кровь по жилам бежала, чтоб тело тёплое было, чтоб глаза не темнели.

— Качает? — удивился мужик у двери, усы у него были мокрые от пара. — Сердце не качает, сердце живёт — вот как.

— Живёт, да, — тихо подтвердила Кира. — Живёт, а кровь гонит по жилам. Если кровь бежит, руки горячие, голова ясная. Не бежит — человек падает, будто свет в нём гаснет.

— Свет гаснет от лихого глаза, — с нажимом сказала старуха, перекрестившись. — Не от того, что ты там городского напридумывала.

Кира на миг умолкла, почувствовала, как у неё перехватило горло.

«Скажи по-ихнему, — велела она себе, — скажи, чтобы поняли…».

— Бывает, — произнесла она мягко, стараясь подстроиться под их речь, — глядит кто со злобой, не с добром, и тогда дух холодный входит в голову, сердце пугается, кровь в жилах стынет, будто ледком берётся. Тогда надо согреть человека, вытянуть этот холод.

— А, — кивнула Любава, губы чуть скривились, но голос стал добрее. — Вот теперь по-людски говоришь. А то всё: «внутри», «качает»… Мудрёно.

— А согреть чем? — спросил кто-то у окна, шаркая валенком по полу. — Травой?

— Травой, — согласилась Кира, не спеша. — И солью. Соль — она злое вытягивает, не даёт чужому засесть.

— Солью? — подняли головы сразу трое, зашевелились, как пчёлы в улье. — Солью лечить?!

— Чуть-чуть, — поспешно добавила Кира, опасаясь спугнуть их доверие. — В тёплой воде, питьё давать, когда иссох.

— Солью поить, — передразнила Любава, фыркнула. — Да у нас ей мясо солят, а не людей.

— А если человек иссох, — Кира подбирала каждое слово, как гладкий камень, — значит, злой ветер высушил, соки вытянул, надо вернуть ему силу.

— Какой ещё ветер, — ворчливо перебил мужчина, щёки его были красные от печи. — Мороз неделю стоял, какой там ветер…

— Не тот ветер, — тихо сказала Кира. — Невидимый. Который внутри человека.

Старуха тут же перекрестилась, шепча что-то на ухо соседке.

— Ты с духами что ли шепчешься? — недоверчиво спросила она, не отводя взгляда.

— Нет, — Кира покачала головой, в голосе была усталость. — Просто слышала, как старые бабы в других землях лечили. Так учили, так ведали.

— И что ж они там делают? — спросила Любава, глядя испытующе. — Тоже жгуты ставят, как ты Боряте?

— Да, — кивнула Кира, — чтобы кровь не ушла вся, чтобы живое в теле держалось.

— А если бы духа зажала? — сзади раздался недоверчивый голос, — вместе с кровью в теле оставила?

— Так я и следила, — сказала Кира, — чтобы только кровь, а не дух чужой.

— А ты различишь? — с сомнением спросила Любава. — Где кровь, а где дух?

Кира долго смотрела в огонь, видела, как языки пламени лижут чёрную сажу, будто рисуют по стене загадочные письмена.

— Если кровь идёт — видно, — сказала она просто, не поднимая глаз. — А духа не видно.

— Значит, не веришь, что он есть? — с подозрением переспросил кто-то из стариков, хмуря лоб.

— Верю, — быстро сказала Кира, торопливо, чтобы не спугнуть доверие. — Только он не выходит так, как кровь. Он внутри живёт, прячется — только по человеку видно, есть он или нет.

Старуха вздохнула, тяжело, пожала плечами, будто груз взяла на себя.

— Мудрёная, — буркнула она. — Слов много, а толку мало.

— Пусть покажет, — вдруг сказал молодой парень у двери, сверкая глазами. — У Гришки малый животом мается, орёт второй день. Пусть глянет, коли знает что.

Толпа тут же оживилась, кто-то шагнул к двери, кто-то начал шептать матери, и уже через минуту вынесли ребёнка — худенький, волосы прилипли ко лбу, живот вздутый, на лице мучение. Он стонал глухо, будто не было в нём сил кричать.

— Вчера ещё ничего, — мать всхлипывала, смотрела на Киру с надеждой, — а утром сжалился, живот хватал, орёт всё время.

Кира присела на корточки, положила ладонь на живот — под пальцами горячо, кожа натянутая, как пергамент, внутри будто камень, твёрдый и злой.
«Воспаление, скорее всего. Кишечное, но, может, просто спазм. Главное — не дать высохнуть. Нужна жидкость, нужно тепло…»