Глава 4. Чужой угол в чужой избе

Подальший текст книги буде публікуватися російською мовою.  Я з повагою ставлюся до української мови та до кожного читача, який говорить нею, — але цей роман спочатку створюється російською, і обсяг уже дуже великий для повного перекладу: написано 17 глав, сумарно більше 200 сторінок.

Сподіваюся на ваше розуміння — і дуже дякую всім, хто залишається зі мною та продовжує читати історію.

Лодка с глухим, будто надтреснутым, звуком ткнулась в вязкий, размокший берег. Тёмная вода чавкнула, разойдясь мутными кругами. Старик-рыбак, не поднимая на неё взгляда, медленно, но с твёрдостью, подтолкнул Киру в спину шершавой ладонью.

— Иди, — бросил он коротко, почти равнодушно, словно речь шла не о человеке, а о мешке с рыбой. — Радко спросит. Он решит.

Кира едва удержалась на ногах, её качнуло, словно волна пошла сквозь тело. Она схватилась за край промёрзшей лодки, пальцы заныли от холода и сырости, кожа словно слилась с облупившимся деревом.

— Подождите! — выдохнула она в напряжённом, сдавленном воздухе. — Кто… кто этот Радко?

Старик молчал, только плечи его едва заметно дёрнулись, будто вся тяжесть жизни разом скрутила его спину. Он повторил глухо, не поворачиваясь:

— Иди. Пока не стемнело.

Кира медленно ступила на вязкую, холодную глину, под ногой всё тут же хлюпнуло, затянуло пятку так, что показалось — земля сама не хочет её отпускать. Она сделала ещё шаг, оставляя за собой мутные, тяжёлые следы, и вот уже оказалась у порога.

Изба стояла чернее самой ночи, как большой заколоченный ящик, крыша её ушла набок, как сломанное крыло, стены были плотные, тёмные, с сизым налётом вековой копоти, из щелей тянуло дымом, густым и пряным, от которого першило в горле.

Кира постучала.

— Эй… есть кто? — голос Киры дрогнул, растворяясь в тягучей тишине, словно в вязкой паутине.

Ответа не последовало. Только из-за угла коротко, хрипло тявкнула собака — один раз, настороженно, как будто сама не была уверена, что следует делать дальше, — и сразу стихла, будто втянулась обратно в мрак.

Кира неловко, почти виновато, толкнула дверь плечом. Дверь пошла туго, заскрипела протяжно, с надрывом, будто изнутри кто-то пытался удержать её веками. В раскрывающийся проём вывалился тяжёлый, острый запах: дым, перебродивший квас, кислый пот, навоз, что-то ещё, сырое, как холодная земля. Воздух резанул по глазам, Кира зажмурилась, прикрыла рот и нос рукой, пытаясь не выдать слабости.

— Господи… — вырвалось у неё глухо, почти на выдохе.

— Не поминай всуе.

Кира вздрогнула, отступила на полшага, сердце застучало громко, навязчиво. В тусклом углу, за чадящей лучиной, сидел мужчина. Он был крупный, плечистый, сгорбленный, вся фигура казалась чужой, неприветливой. Руки грязные, пальцы широкие, ногти чёрные, будто впитали в себя землю. Лицо у него было серое, словно вылепленное из глины; глаза мутные, тяжёлые, но смотрели пристально, медленно, не мигая.

— Ты Радко? — Кира едва выдавила из себя эти слова, голос был охрипшим, словно чужим.

Мужчина не ответил. Он продолжал смотреть, неотрывно, будто примерял её к какой-то внутренней мерке. В уголке рта застряла крошка хлеба, и он, медленно, неторопливо, жевал её, не торопясь. Тишина повисла густо, только где-то в печи потрескивал уголёк, вспыхивая слабым, красноватым светом.

— Я… я не хотела тревожить. Мне сказали… — Кира споткнулась о слова, выдохнула, чувствуя, как в горле всё пересохло. — Рыбак сказал, что вы решаете.

— Что решаю? — голос у него вывалился тускло, будто из самой земли поднялся, с хрипотцой и тяжестью. Эхо его осталось висеть в воздухе, как сырой дым.

— Где… где можно остаться. На ночь.

В ответ — только молчание, тяжёлое, вязкое. Он не сводил мутных глаз, потом вдруг, резко, будто плюнул на чью-то память, откинул голову и сплюнул в сторону очага. Слюна зашипела на угле, или это просто показалось.

— Садись.

Кира осталась стоять, не решаясь сделать шаг вперёд. Рука сжала подол куртки, пальцы онемели.

— Садись, говорю, — повторил он, громче, с нажимом, будто рубил каждое слово.

Она не спорила. Осторожно присела на лавку у двери, чувствуя, как по ногам растекается сырость — солома под ногами была влажная, липкая, словно уже давно сгнила, и пахла кисло, затхло, как подвалы весной.

— Откуда пришла? — голос снова прорезал тишину, как нож.

— Я… из города, — попыталась она говорить ровно, но голос предательски дрогнул.

— Какого? — в глазах его мелькнуло что-то жёсткое, будто испытание.

— Из… — Кира запнулась, по губам прошёл нервный смешок. — Ну… большого.

Он прищурился, глаза сузились, черты лица стали ещё резче, будто изломались на резком свете лучины.

— Названье скажи, — Радко не отводил глаз, в голосе его появилась резкость, словно каждый вопрос он ставил на весы, взвешивая каждое слово.

— Владимир, — выдохнула Кира, не сразу осмелившись поднять глаза, будто произнесла что-то запретное.

— Не слыхал, — отозвался Радко, чуть повёл плечом, будто для него это ничего не значило. — А где это, за рекой?

— Да… далеко, — промолвила она, глядя в пол, чувствуя, как в горле пересохло от напряжения.

Он кивнул, не мигая, лицо его оставалось неподвижным, будто вырезанным из старого дерева.

— Паспорт есть?

Кира моргнула, не сразу поняв.

— Что?

— Бумага, — пояснил он, голосом медленным, настороженным. — Что ты — не беглая.

— Нет… — она глотнула воздух, голос предательски задрожал. — Ничего нет. Всё… пропало.

Он коротко хмыкнул, губы скривились в нечто похожее на усмешку.

— Чужая, значит.

— Я… не чужая, просто… я заблудилась, — слова эти прозвучали слабо, будто пыталась убедить прежде всего себя.

— В лесу никто не блудит просто, — произнёс он, медленно, отчеканивая каждое слово. — Кто идёт — знает, куда идёт.

Из темноты, где до сих пор не было видно никого, вынырнул голос — женский, с хрипотцой, тревожный: