Сигареты и каблуки

Глава первая

​Весна 2026 года, дневник-автобиография.

Туман, несмотря на то что сейчас давно апрель, заполняет улицы. Я разглядываю его за стёклами и пишу свою книгу-дневник в заметках телефона под партой. Это не что-то великое, безумно увлекательное или заставляющее пищать от шквала эмоций в подушку. Это первая и единственная глава о жизни самой обычной школьницы, которую она пишет от скуки на уроке математики.

​Банально: как меня зовут? Можешь выбрать любое приходящее тебе в голову имя, я же буду называть себя Олей. Я живу в большом посёлке. Стоит ли говорить, как моя любящая всё самое красивое натура стыдится это писать? Мои слова о том, что жизнь моя не полна приключений или невыносимых нош — чистая правда. Я живу в полной и большой семье, с неплохим достатком: машина, большой дом. У меня есть любимый пёс Джек, который из-за своей дворняжьей породы так и не вырос, только ещё больше почернел. А ещё — почти десяток младших сестёр. В такой семье быть старшей не очень здорово.

​С такой скучной жизнью я даже не знаю, о чём рассказывать. Так как я на уроке математики, начнём с этого. Учительница с чёрными крашеными волосами и пустыми глазами что-то громко объясняет у доски. Её, правда, никто не слушает: у всех лица неподвижно смотрят в телефоны. Я, как видишь, не исключение. Не сказать, что учительница любит меня, скорее, наоборот. В прошлом году я всегда на её уроках писала длинные стихи, ха-ха. В сочетании с моей тогдашней жуткой боязнью людей и чёрными балахонами неудивительно, что она и ещё полпосёлка прозвали меня «монашкой».

​Больше удивительно, что вкупе с церковным прозвищем меня стали называть сатанисткой, что гуляет по кладбищам. Ну да ладно, моё монастырское прошлое позади — сейчас мне намного вероятнее прилепили бы прозвище стервы или суки. Лично я не назвала бы себя никем из них, такие звания мне достались больше из-за обуви только на каблуке. Никаких кроссовок, ни за что! Единственная моя пара, которую меня чуть ли не заставили купить — это нежно-розовые, с рюшами и бантами кроссовки, которые я, тем не менее, надела всего раз.

Ох, называется, стала той, кого презирала всё детство... По мне никто из новых знакомых бы не сказал, что всего каких-то два года назад я ненавидела розовый, милые вещички и девушек, помешанных на своих волосах или выборе юбки. Теперь же я являюсь сочетанием всего, что ненавидела всю жизнь.

​Сейчас мои волосы почти всегда кудрявые — ежедневно в час ночи кручу их на пояс от халата, включая Лану Дель Рей. Косметикой я не могу «легально» пользоваться из-за строгой церкви и семьи, где она и много других женских «плюшек» запрещены.

​09:05 О, кажется, первый урок математики кончился! Но не переживай, мой милый читатель, скоро будет второй, поэтому моё повествование о кокетстве и бантиках только начинается. Сейчас достала проводные наушники и включила первое, что попалось. Ох нет, лучше переключу: от Земфиры я вечно начинаю сопливо рыдать, лучше опять же Лану.

​Опишем, что вокруг? На моей зелёной парте — моя большая элегантная коричневая сумка с парой прелестных брелоков. В ней мало что помещается, но пара блокнотов, парфюм, расчёска, зеркало и ещё десятки мелких штук по типу тайно купленных помад, ожерелий, заколок, бантов, браслетов и ещё массы похожего барахла в ней лежат спокойно. Так как в моей церкви умудрились запретить даже сантиметровые разрезы на юбках, полностью закрывающих ноги, все свои сокровища я прячу в розовой коробке. Там же, в окружении лент, лежат мои выкрашенные в розовый сигареты «Мальборо». Зимой я особенно любила надевать свою шубу и по ночам сбегать курить в тенях, куда не доставал свет фонаря.

​Урок уже идёт минут пять, я слушала музыку и даже не обратила внимания... По правде, от меня на математике ничего не требуют: я идеально вписываюсь в образ «розовой пустышки» ещё и тем, что отвратительно знаю точные науки. Меня всегда тянуло больше к стихам и сопливым книжкам. Ещё одна из многочисленных вещей, которые я презирала в детстве.

​В последний год я действительно помешалась на своей внешности. Настолько, что пролила над ней целый океан слёз — сама не представляю, как из зелёных они не выцвели до серых. Не сказать, что я уродливая. У меня нежное и изящное лицо, светлая кожа, волосы каштановые и пушистые, красивый прямой нос, аккуратные полные губы... Только вот мне очень не повезло с прикусом, который до конца не исправили даже брекеты. Но сейчас я об этом не беспокоюсь: это не очень заметно, если не акцентировать внимание. Кажется, это уже не рассказ обо мне, а о моей внешности. Хотя, учитывая, какую важную роль она играет в моей жизни, это даже не удивительно.

​Я бы хотела выглядеть как живая кукла, но, к сожалению, церковь и огромное количество родственников вокруг меня не дают мне осуществить свою девичью мечту.

«Днём я Маринетт, обычная девочка, живущая самой обычной жизнью. Но кое-что обо мне не знает никто — это моя тайна!»

​О, я прямо-таки героиня мультика. Если днём я хожу на каблуках, в чёрной юбке чуть выше колена, с блеском на губах и кудрями, то вечером юбка доходит мне почти до пяток, волосы собраны в обязательный пучок и накрыты косынкой. Это даже к лучшему, ведь в сентябре в церкви не видели моих коротких волос — их отрезать тоже запрещено.

​11:19

Это ужасно: учительница только что отчитала меня за мои наушники спустя тринадцать минут урока. Молюсь, чтобы она не рассказала папе, иначе опять они окажутся разорванными на земле... Он и так ненавидит их за то, что я могу в них слушать не протестантскую музыку. Впрочем, его опасения не беспочвенны.

​Хотя всё не так плохо, как тебе может показаться. Родители знают о моих каблуках и волосах, и они это не запрещают. Хотя, например, мой верующий дедушка запрещал сёстрам папы даже в четвёртом классе ходить без косынки, хотя из-за неё над девочками издевались. Это преподносилось как «страдания за веру».

Скорее бы урок закончился... Тут душно и пахнет чужим дыханием, даже мои сладкие духи не перебивают смрад.
Какой кошмар, у нас биология в другом кабинете. Тут безумно холодно, хотя за окном апрель. И ладно бы, но тут воняет хлоркой и мочой — ненавижу это помещение. И ещё уронило моё настроение то, что вместо пятого урока физкультуры у нас опять будет математика. Это какое-то безумие...
Не сказать, что я люблю физкультуру, но я её и не делала с сентября: благодаря спецгруппе в медицинской справке я могу себе это позволить. Да и штаны для девушек запрещены церковью — только перед самым сном можно надеть пижамные, в доме они тоже запрещены.
12:32
Пишем, пишем... Только четвёртый урок, а у меня уже начинает болеть голова. Только сильнее она пухнет, когда я вспоминаю, что после школы меня ждёт неоплачиваемая работа в теплицах до вечера. Не хочу. Особенно учитывая, что у меня началась неделя дежурства на кухне, а в семье из десяти человек на ней грязно всегда, постоянно и бесконечно. Чего только стоит вечно грязная посуда в жирной раковине... Ну да ладно, меня хотя бы не видно на последней парте.
Сейчас будет большая перемена и с ней — столовая. Для меня это мало что меняет: в школьной столовой я не ем с четвёртого класса. Сейчас я в десятом, и ничего не изменилось. Но я не голодаю. Мне единственной из семьи дают деньги на булочки и еду: мама помнит, как я морила себя голодом и просто так забывала есть днями. Наверное, поэтому она старается накормить меня в первую очередь.
Занимательная история: в двадцать четвёртом году я безумно хотела стать психологом. Именно поэтому мне пришла идея подписаться на десятки анонимных пабликов, где я пыталась донести до болеющих РПП девушек, что они прекрасные и им не нужно худеть. В итоге я сама помешалась на диетах. Но так как у меня не было весов, я просто питалась одним чаем без сахара и молочкой, выливая свою еду в тарелки сестёр. Потом это как-то прекратилось. Но когда в сентябре мама купила весы и я вместо своих 170/45 увидела 172/48,7 — я разрыдалась прямо на весах.
Урок длится бесконечно... Я не голодна, но мысли из раза в раз возвращаются к еде, даже о холоде как-то забылось. В этом кабинете я обычно слушала депрессивный русский рэп, глядя на серое небо в окно. Кстати, рэп я тоже ненавидела всё детство. Музыка о развалинах внутри и снаружи, о ядовитой честности и ненависти к себе и к миру выливалась у меня в стихи. Один из них я перепишу чуть ниже:
Я пишу, чтобы писать. Без примеси боли эти строки пусты и бессмысленны.
Я таких же стихов наклепала б штук пять и сама бы сочла их пустышками.
Мат ради мата, грязь ради грязи, нет в этом моей души.
И даже под дулом автомата рифмы банальны, а метафоры скучны.
Ах, как бы хотелось быть действительно честной, не бояться банальные строчки писать,
Брать что-то великое из боли сердечной, не только чужое читать.
Нет, я не хочу быть известной и значимой. Мне бы лишь быть правдивой, чтобы аж выворачивало.
Мне хочется кричать от боли и этот крик воплотить в слова.
Хочу быть в идеях дикой, но я всё так же пуста.
Серебряный век — порожденье творцов и гениев.
Из столетия в столетие у поэта беда:
Как не исписаться под общественное мнение, как сохранить в своих строчках себя?
Как разорвать и открыть свою грешность — вопрос, что уходит далеко в бесконечность.
Мне стыдно быть бездарной и инфантильной. Мне стыдно глупеть, каждый день спускаться ко дну.
Я не хочу быть просто милой или очень красивой и не хочу вместо чистой мысли слышать тишину.
Осознавать своё духовное ничтожество больно и до блёва противно.
Я, блять, такое ничтожество, как из самых провальных фильмов.
Я не интеллигент, я не познала жизнь, не имела чего-то глубокого.
Мне бы тем, что имею сейчас, дорожить, но я наполняюсь упрёками.
Создаю миражи и образы, попсовая чума поразила мою когда-то чистую душу.
И теперь во мне не осталось меня, только исповедь льётся наружу.
Я в попытках стать гением стала очень скучным никем.
Этот стих будет рентгеном, а его написание — МРТ.
Это я опубликовала в свой поэтический канал. Раньше там было больше двухсот людей, но я оставила только десять. Будто бы мои стихи слишком оголяют душу, чтобы на неё мог смотреть каждый прохожий. Под этим стихом я написала следующее:
«Я ненавижу этих людей, но пытаюсь изо всех сил их полюбить, жить по Библии, быть добрее, чище и идеальнее. А я и так мразь, при этом эгоистичная, но строю из себя святошу. А может, не строю... Я всегда сама себе враг и противоречие. Может, я добрая тварь и мерзкий ангел. Наверное, нет человека хуже, который бы так из кожи лез, чтобы стараться быть лучше и чище».
Зашла в туалет. Тут никого нет, и я выдыхаю с облегчением. Запах аммиака чувствуется меньше, но всё равно брезгливо прикасаться даже к стенам в белую плитку. Мою руки разбавленным жидким мылом. Это как ритуал: когда кожа кажется воспалённым куском оголённой раны, что сочится сукровицей — обычное мыло смывает грязь не только с рук, но и с души. Расчёсываю волосы, подкрашиваю губы и брызгаюсь духами, которые пахнут хрустящими тюльпанами и весной.
Медленно поднимаюсь на третий этаж, на пятый урок математики. Вслед какие-то мальчики мне кричат насмешливые предложения познакомиться, а девушки окидывают презрительными взглядами.
Цок-цок-цок. Звук моей обуви привлекает внимание, и мне становится, как обычно, не по себе. Я давно не одета в чёрные юбки и свитера, но всё так же боюсь людей и чувствую себя очень некомфортно в собственном теле. Поднимаюсь дальше. Ходить тяжело — я уже не помню, каково это: слетать в удобной обуви по лестнице. Но в целом уже привычно.
Третий этаж. Сажусь на лавочку и монтирую новое эстетичное видео для канала. Моего плеча касается чья-то рука, и я, вздрагивая, поворачиваю голову.
— Привет!
Я улыбаюсь. Маленькая девочка, восьмиклассница. Одетая во всё чёрное, улыбается и что-то быстро говорит. Я отвечаю ей, и мы говорим о каких-то глупостях. Не помню, как именно мы познакомились, но точно в этом году. Она мне очень напоминает меня же раньше: наивный и жаждущий любви и признания ребёнок. У неё всего одна подруга — наверное, поэтому она так привязана ко мне. Я смеюсь, брызгаю её своими духами и одалживаю зеркальце. Потом на прощание обнимаю, и ещё раз — а она восхищается моей мягкой шубой и кудрями.
Мы прощаемся, я захожу в кабинет, что тонет в полумраке. Кладу голову на руки и прикрываю глаза на десять минут оставшейся перемены.
Конец первой главы.